Неточные совпадения
«Я ничего не открыл. Я только узнал то, что я знаю. Я
понял ту силу, которая не в одном прошедшем дала мне жизнь, но теперь дает мне жизнь. Я освободился от обмана, я узнал
хозяина».
— Только не говорит, — сказала Агафья Михайловна. А пес… Ведь
понимает же, что
хозяин приехал и ему скучно.
Вронский с удивлением приподнял голову и посмотрел, как он умел смотреть, не в глаза, а на лоб Англичанина, удивляясь смелости его вопроса. Но
поняв, что Англичанин, делая этот вопрос, смотрел на него не как на
хозяина, но как на жокея, ответил ему...
— Да, он удивительно смешно говорит.
Поняла, куда
хозяин идет! — прибавил он, потрепав рукой Ласку, которая, подвизгивая, вилась около Левина и лизала то его руку, то его сапоги и ружье.
Левин по этому случаю сообщил Егору свою мысль о том, что в браке главное дело любовь и что с любовью всегда будешь счастлив, потому что счастье бывает только в себе самом. Егор внимательно выслушал и, очевидно, вполне
понял мысль Левина, но в подтверждение ее он привел неожиданное для Левина замечание о том, что, когда он жил у хороших господ, он всегда был своими господами доволен и теперь вполне доволен своим
хозяином, хоть он Француз.
И по взгляду Алексея Кирилловича, как он оглядел стол, и как сделал знак головой дворецкому, и как предложил Дарье Александровне выбор между ботвиньей и супом, она
поняла, что всё делается и поддерживается заботами самого
хозяина.
— Это, брат, ты врешь, — возразил Иван, как будто трезвея. — Ошибаешься, — поправил он. — Все
понимают, что им надо
понять. Тараканы, мыши… мухи
понимают, собаки, коровы. Люди — все
понимают. Дай мне выпить чего-нибудь, — попросил он, но, видя, что
хозяин не спешит удовлетворить его просьбу, — не повторил ее, продолжая...
— Куда вы? Подождите, здесь ужинают, и очень вкусно. Холодный ужин и весьма неплохое вино.
Хозяева этой старой посуды, — показал он широким жестом на пестрое украшение стен, — люди добрые и широких взглядов. Им безразлично, кто у них ест и что говорит, они достаточно богаты для того, чтоб участвовать в истории; войну они
понимают как основной смысл истории, как фабрикацию героев и вообще как нечто очень украшающее жизнь.
Однако я
понимаю: революцию на сучок не повесить, а Столыпин — весьма провинциальный дурак: он бы сначала уступил, а потом понемножку отнял, как делают умные
хозяева.
— Ага? — рявкнул он и громогласно захохотал, указывая пальцем на Осипа. —
Понял? Всяк человек сам себе
хозяин, а над ним — царь да бог. То-то!
— Во сне сколько ни ешь — сыт не будешь, а ты — во сне онучи жуешь. Какие мы
хозяева на земле? Мой сын, студент второго курса, в хозяйстве
понимает больше нас. Теперь, брат, живут по жидовской науке политической экономии, ее даже девчонки учат. Продавай все и — едем! Там деньги сделать можно, а здесь — жиды, Варавки, черт знает что… Продавай…
Хозяин смотрел на нее, ожидая, что она еще скажет. А она,
поняв его, бойко сказала...
— Интересен мне, ваше благородие, вопрос — как вы думаете: кто человек на земле — гость али
хозяин? — неожиданно и звонко спросил Осип. Вопрос этот сразу прекратил разговоры плотников, и Самгин, отметив, что на него ожидающе смотрит большинство плотников,
понял, что это вопрос знакомый, интересный для них. Обняв ладонями кружку чая, он сказал...
—
Понимаешь —
хозяин должен знать хозяйство, а он — невежда, ничего не знает. Закладывали казармы императорских стрелков, он, конечно, присутствовал. «Удивительное, говорит, дело: кладут в одно место всякую дрянь, поливают чем-то, и выходит крепко».
Он не замечал ничего, что могло бы изменить простое и ясное представление о Таисье: женщина чем-то обязана Дронову, благодарно служит ему, и ей неловко, трудно переменить
хозяина, хотя она видит все его пороки и
понимает, что жизнь с ним не обеспечивает ее будущего.
— Аграфена Александровна? — тотчас
понял хозяин, зорко вглядываясь в лицо Мити, — да здесь и она… пребывает…
— От
хозяина? Хорошо,
понимаю, пусть от
хозяина, это вы хорошо, панове! Карты! — скомандовал Митя
хозяину.
Когда же он
понял, что и это невозможно, он огорчился и перестал интересоваться проектом, и только для того, чтобы угодить
хозяину, продолжал улыбаться. Видя, что приказчик не
понимает его, Нехлюдов отпустил его, а сам сел за изрезанный и залитый чернилами стол и занялся изложением на бумаге своего проекта.
«Да, да, — думал он. — Дело, которое делается нашей жизнью, всё дело, весь смысл этого дела непонятен и не может быть понятен мне: зачем были тетушки, зачем Николенька Иртенев умер, а я живу? Зачем была Катюша? И мое сумасшествие? Зачем была эта война? И вся моя последующая беспутная жизнь? Всё это
понять,
понять всё дело
Хозяина — не в моей власти. Но делать Его волю, написанную в моей совести, — это в моей власти, и это я знаю несомненно. И когда делаю, несомненно спокоен».
Так и Нехлюдов чувствовал уже всю гадость того, что он наделал, чувствовал и могущественную руку
хозяина, но он всё еще не
понимал значения того, что он сделал, не признавал самого
хозяина.
— Как же, на деревне, никак не могу с ней справиться. Шинок держит. Знаю и обличаю и браню ее, а коли акт составить — жалко: старуха, внучата у ней, — сказал приказчик всё с той же улыбкой, выражавшей и желание быть приятным
хозяину и уверенность в том, что Нехлюдов, точно так же как и он,
понимает всякие дела.
Из его слов я
понял, что он работает на
хозяина фанзы Иолайза, у которого состоит в долгах.
В последний торг наш о цене и расходах
хозяин дома сказал, что он делает уступку и возьмет на себя весьма значительные расходы по купчей, если я немедленно заплачу ему самому всю сумму; я не
понял его, потому что с самого начала объявил, что покупаю на чистые деньги.
Жилин не
понял всего; но
понял, что старик велит
хозяину убить русских, а не держать их в ауле. Ушел старик.
Надо видеть, как тесно жмутся усадьбы одна к другой и как живописно лепятся они по склонам и на дне оврага, образующего падь, чтобы
понять, что тот, кто выбирал место для поста, вовсе не имел в виду, что тут, кроме солдат, будут еще жить сельские
хозяева.
Хозяин что-то хотел сказать, но только посмотрел на гостя своими темными близорукими глазами. Гость
понял этот немой вопрос и ответил...
И
хозяин вдруг встревожится, бросится в палатку и почнет там наскоро подальше прибирать, что не всякому можно показывать. Кто
понял речи прибежавшего паренька, тот, ни слова не молвив, сейчас же из лавки вон. Тут и другие смекнут, что чем-то нездоровым запахло, тоже из лавки вон. Сколько бы кто ни учился, сколько бы ни знал языков, ежели он не офеня или не раскольник, ни за что не
поймет, чем паренек так напугал
хозяина. А это он ему по-офенски вскричал: «Начальство в лавку идет бумаги читать».
Приезды не мешают, однако ж, Арсению Потапычу следить за молотьбой. Все знают, что он образцовый
хозяин, и
понимают, что кому другому, а ему нельзя не присмотреть за работами; но, сверх того, наступили самые короткие дни, работа идет не больше пяти-шести часов в сутки, и Пустотелов к обеду уж совсем свободен. Иногда, впрочем, он и совсем освобождает себя от надзора; придет в ригу на какой-нибудь час, скажет мужичкам...
— Садись. Нечего кланяться-то, — молвил
хозяин. — Вижу, парень ты смирный, умный, руки золотые. Для того самого доверие и показываю…
Понимай ты это и чувствуй, потому что я как есть по любви… Это ты должон чувствовать… Должон ли?.. А?..
— Как в хорошей компании? — спросил Алексей, смутясь неожиданным вопросом и не
понимая, к чему
хозяин речь свою клонит.
— И чувствуй… Должон чувствовать, что
хозяин возлюбил…
Понимай… Ну, да теперь не про то хочу разговаривать… Вот что… Только сохрани тебя Господи и помилуй, коли речи мои в люди вынесешь!..
— Ну его ко псам, окаянного!.. — огрызнулась Марьюшка, — Тошнехонько с проклятым! Ни то ни се, ни туда ни сюда… И не
поймешь от него ничего… Толкует, до того года, слышь, надо оставить… Когда-де у Самоквасова в приказчиках буду жить — тогда-де, а теперича старых
хозяев опасается… Да врет все, непутный, отводит… А ты убивайся!.. Все они бессовестные!.. Над девицей надсмеяться им нипочем… Все едино, что квасу стакан выпить.
Как, неужели все? Да мне вовсе не о том было нужно; я ждал другого, главного, хотя совершенно
понимал, что и нельзя было иначе. Я со свечой стал провожать его на лестницу; подскочил было
хозяин, но я, потихоньку от Версилова, схватил его изо всей силы за руку и свирепо оттолкнул. Он поглядел было с изумлением, но мигом стушевался.
— Ну вот, распилить можно было, — начал я хмуриться; мне ужасно стало досадно и стыдно перед Версиловым; но он слушал с видимым удовольствием. Я
понимал, что и он рад был
хозяину, потому что тоже стыдился со мной, я видел это; мне, помню, было даже это как бы трогательно от него.
Я не вполне
понял важность происшествия и очень удивился, когда отец, высадив нас всех на берег, накинулся с бранью на
хозяина гребцов.
Словоохотливый
хозяин долго и много говорил в этом роде; многого я не
понимал, но мать говорила, что все было очень умно и зло.
После обеда Муза и Лябьев, по просьбе
хозяина, стали играть в четыре руки, и хотя Лябьев играл секондо, а Муза примо, но gnadige Frau хорошо
поняла, как он много был образованнее и ученее в музыкальном смысле своей соигрицы. Gnadige Frau втайне чрезвычайно желала бы сыграть с Лябьевым что-нибудь, чтобы показать ему, как и она тоже была образована в этом отношении, но, отстав столь давно от музыки, она не решалась высказать этого желания.
За ужином Егор Егорыч по своему обыкновению, а gnadige Frau от усталости — ничего почти не ели, но зато Сверстов все ел и все выпил, что было на столе, и, одушевляемый радостью свидания с другом, был совершенно не утомлен и нисколько не опьянел. Gnadige Frau скоро
поняла, что мужу ее и Егору Егорычу желалось остаться вдвоем, чтобы побеседовать пооткровеннее, а потому, ссылаясь на то, что ей спать очень хочется, она попросила у
хозяина позволения удалиться в свою комнату.
Аггей Никитич уж и расцвел, готовый хоть на неделю еще остаться, но Мартын Степаныч покачал ему укоризненно головой, давая тем знать, что нельзя гостить, когда
хозяевам вовсе не до гостей. Аггей Никитич
понял это.
Когда я вошел в гостиную, я сейчас же заметил, что ее не было… Полковник что-то рассказывал, но при моем появлении вдруг все смолкло. Ничего не
понимая, я подошел к
хозяину, но он не только не подал мне руки, но даже заложил обе свои руки назад.
Вихров, разумеется, очень хорошо
понимал, что со стороны высокого мужика было одно только запирательство; но как его было уличить: преступник сам от своих слов отказывался, из соседей никто против богача ничего не покажет, чиновники тоже не признаются, что брали от него взятки; а потому с сокрушенным сердцем Вихров отпустил его, девку-работницу сдал на поруки
хозяевам дома, а Парфена велел сотскому и земскому свезти в уездный город, в острог.
— А женился я, братец, вот каким образом, — сказал Лузгин скороговоркой, — жила у соседей гувернантка, девочка лет семнадцати; ну, житье ее было горькое: хозяйка капризная,
хозяин сладострастнейший, дети тупоголовые… Эта гувернантка и есть жена моя…
понимаешь?
— Все, которые грамотные, даже богачи читают, — они, конечно, не у нас берут… Они ведь
понимают — крестьяне землю своей кровью вымоют из-под бар и богачей, — значит, сами и делить ее будут, а уж они так разделят, чтобы не было больше ни
хозяев, ни работников, — как же! Из-за чего и в драку лезть, коли не из-за этого!
— Иной раз говорит, говорит человек, а ты его не
понимаешь, покуда не удастся ему сказать тебе какое-то простое слово, и одно оно вдруг все осветит! — вдумчиво рассказывала мать. — Так и этот больной. Я слышала и сама знаю, как жмут рабочих на фабриках и везде. Но к этому сызмала привыкаешь, и не очень это задевает сердце. А он вдруг сказал такое обидное, такое дрянное. Господи! Неужели для того всю жизнь работе люди отдают, чтобы
хозяева насмешки позволяли себе? Это — без оправдания!
И всякому человеку надо прежде всего решить вопрос, сын ли он
хозяина или поденщик, совсем или не совсем он умирает со смертью тела. Когда же человек
поймет, что есть в нем то, что смертно, есть и то, что бессмертно, то ясно, что и заботиться он будет в этой жизни больше о том, что бессмертно, чем о том, что смертно, — будет жить не как работник, а как хозяйский сын.
Вторые же подобны тому животному, которое,
поняв волю
хозяина, идет свободно и радостно, куда его ведет
хозяин, зная, что от исполнения воли
хозяина ничего, кроме добра, быть не может.
По учению Христа, как виноградари, живя в саду, не ими обработанном, должны
понимать и чувствовать, что они в неоплатном долгу перед
хозяином, так точно и люди должны
понимать и чувствовать, что со дня рождения и до смерти они всегда в неоплатном долгу перед кем-то, перед жившими до них, теперь живущими и имеющими жить, и перед тем, что было, есть и будет началом всего.
— Скажите, пожалуйста, — начал
хозяин прямо, — как его там разумеют: сумасшедший ли он, дурак ли, или уж очень умный человек, так что мы
понимать его не можем?
— То-то! — сказал
хозяин, усмехаясь. — Ты правильно в Персию собирался, там хоть ничего не
поймешь — чужой язык! А на своем языке — одни подлости!
Мне не нравится читать вслух, это мешает мне
понимать читаемое; но мои
хозяева слушают внимательно, с некоторою как бы благоговейною жадностью, ахают, изумляясь злодейству героев, и с гордостью говорят друг другу...